Страшилки феминизма. Анна Толстова о выставке "Вымыслы, искушения, манипуляции" Аннетт Мессаже
Из известной немецкой формулы "3K — Kinder, Kueche, Kirche" церковь утратила актуальность с появлением Маркса и Ницше, а кухня — с появлением полуфабрикатов, электроплит и прочих домохозяйских утех. Бременем современной женщины остаются дети, которых, как якобы говорил Хармс, травить жестоко, но что-нибудь ведь надо же с ними делать. Феминистка Аннетт Мессаже нашла управу на детей и тех, кто из них вырастает: она рассказывает своим зрителям страшные-престрашные сказки. Страшилки.
По стенам ее комнат порхают летучие мыши, патлатые ведьмы, зубастые ножницы, крылатые пенисы и прочие создания орально-генитального облика, вырезанные из черно-белых фотографий разных частей человеческого тела,— в этом шабаше есть нечто смутно порнографическое. У нее страсть к расчлененке и трупам, по крайней мере в виде чучел птиц и зверей. Разрезанные на куски тела, мужские и женские: глаза, рты, уши, ладони, стопы и другие органы на снимках, упрятанных в застекленные коробочки наподобие тех, где держат бабочек, и вывешенных поштучно или целыми гроздьями, но непременно связанных в один организм ниточками. В такие же коробки-гробики она складывает детские и девичьи платья — кажется, будто эту коллекцию составил какой-нибудь Синяя Борода. А еще она потрошит плюшевых зверюшек: шкурки розовых зайчиков и желтых медвежат висят этакими охотничьими трофеями. Шьет и вяжет мягкие игрушки сама, но играть в эти тряпочные руки, ноги и члены, свисающие с потолка, как туши на бойне, никому не захочется. Многое из детского мира ее привлекает. Значки — на них все те же, знакомые по "расчлененным" фотографиям волосатые лобки и оскаленные зубы. Цветные карандаши, торчащие во все стороны остро заточенными стрелами. Воздушные шарики — они превращаются в гигантские полиэтиленовые баллоны или шелковые пузыри, которые вдруг сами собой начинают надуваться. Ее инсталляции ловят в паутину шерстяных нитей, в них вечно что-то неожиданно падает или приходит в движение, битые зеркала, сетки, чучела — все как в ночном кошмаре. Кажется, будто мы попали на место преступления, в садомазохистский клуб или туда, где совершался какой-то экзотический колдовской ритуал. В общем, Аннетт Мессаже плохая девчонка. И была таковой все 40 лет своей выставочной жизни.
«3 ружья со значками», 2007 год. Ткань, значки с черно-белыми фотографиями, веревки
В 1966-м ее выгнали из парижской Школы прикладного искусства, потому что она прогуливала. Пропадала в музеях и кино, полагая, что это полезнее занудливых лекций. Много путешествовала: Индия, Цейлон, Непал, Камбоджа, Филиппины, Гонконг, Япония, США. Должно быть, она даже не вспомнила своих профессоров, когда в 2005 году ей вручили "Золотого льва" Венецианской биеннале. Французский павильон с ее инсталляцией Casino — жутковатым и завораживающим этюдом в багровых тонах, тотальной инсталляцией или, вернее, спектаклем с тенями, масками и вздувающимися потоками кровавой ткани — был тогда признан лучшим.
В начале 1970-х она была в рядах самых отчаянных феминисток. Выставляла фотографии женщины с бородой: женское лицо было нарисовано внизу ее собственного живота, а борода была сами догадайтесь чем. Собирала коллекцию поговорок: если бы женщина была по природе добра, у Бога была бы жена, все от Бога, кроме женщины и т. п. Собирала милые девичьи мордашки из глянцевых журналов — к их свежим губкам и щечкам подрисовывала морщины, а к белоснежным улыбкам — щербины. Собирала семейные снимки — малышам на них она вымарывала глазки. Эта серия вызвала бурю негодования: ладно бы высмеивала мужской шовинизм и стандарты навязанной этим шовинизмом красоты, тут же она покусилась на самое святое — на материнство. Шитье, вязание, детские игрушки и домашний уют — 1968 год дал целое поколение художниц, взбунтовавшихся против женского рабства, и бунт был безжалостный и беспощадный. Впрочем, у Аннетт Мессаже имелся еще один личный мотив — муж, Кристиан Болтански.
«Под ветром», 2004 год. Черный шелк, объекты
Ей предоставлялся небогатый выбор: быть заботливой женой знаменитого художника, сделаться его ассистенткой или заниматься собственным творчеством, в котором все кому не лень будут искать отражение искусства великого супруга. Так что поначалу она старалась быть так радикально не похожей на него, что походила на всех феминисток сразу. Настоящее свое, явившее глубинные связи с сюрреализмом, пришло чуть позже. Комплексы и подавленные желания были отпущены на свободу. "Быть художником — значит постоянно залечивать свои раны и бередить их вновь и вновь",— объясняла она. Фотография была осмыслена как улика, и между ней и таксидермией обнаружилось сродство: обе оказались способом сохранять память о живом в мертвых оболочках. У Аннетт Мессаже открылся театральный дар почти средневекового, площадного характера — ее инсталляции выглядят дальними родственниками уличного балагана или райка. В конце концов, и бородатых женщин, с которыми она выступала в пору феминистской молодости, показывали в цирке. У нее всегда был дар смешивать высокое и низкое, ученое и дикое: концептуализм и астрологию, фрейдизм и алхимию, искусство душевнобольных и барочную эмблематику. Как гласила поговорка из ее коллекции, женщин учит природа, а мужчин — книги.
Конечно, у нее с Кристианом Болтанским можно найти что-то общее: он в своих инсталляциях-колумбариях, посвященных холокосту, тоже использует старую одежду и фотографии. Но ведь и краски, которыми писали импрессионисты, были одинаковыми, между тем мы с ходу отличим Сислея от Ренуара. Вряд ли нужно доказывать, что Аннетт Мессаже и Кристиан Болтански — это два совершенно разных художника. Он, кстати, "Золотого льва" не получал.
- Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность отправлять комментарии
А.Мессаже: Мы думали, что сделаем революцию, но не получилось
Аннетт Мессаже провела 1970-е в борьбе со стереотипами. Вышивала коврики с женоненавистническими поговорками из французского фольклора, аналогами нашей "Баба с возу — кобыле легче". Делала серию "Добровольные пытки" — ряд изображений результатов болезненных косметических процедур, вырезанных из женских журналов. В серии "Крупный план" — фотографии случайных мужчин на улице ниже пояса для того, чтобы они почувствовали себя в шкуре девушек, ощущающих постоянный интерес со стороны мужчин к своим вторичным половым признакам. Если бы деятельность Мессаже исчерпывалась только такими феминистскими акциями, ее имя стояло бы сейчас в ряду уважаемых интеллектуальной элитой, но малоизвестных публике активисток.
Но Мессаже боролась и с самой собой. В интервью The New York Times она рассказывала, что чувствовала себя странно из-за того, что ее героями в искусстве были сплошь мужчины. Поводом для сомнений стала и растущая популярность мужа — Кристиана Болтански (его в Москве уже видели на I Московской биеннале). "И вообще,— говорила Мессаже,— я считала, что быть одновременно симпатичной и заниматься искусством нельзя. И очень обрадовалась, когда про мои работы сказали, что их как будто бы мужчина сделал. Потом, правда, поняла, насколько это глупо".
Чтобы держаться вровень с титанами, Мессаже сделала парадоксальный ход и закрепилась в пространстве домашнего уюта. Комнаты своей квартиры она разделила на зоны "Мессаже-коллекционер" и "Мессаже-художник". В одной она работала над произведениями, в другой сортировала интересные ей предметы, например детские рисунки (у самой Мессаже детей нет). Помимо этих двух ролей Мессаже придумала себе еще несколько масок — трикстера, разносчика сновидений, лгуньи. Так прямолинейные феминистские выпады оказались включены в одну из ролей.
Зрителям, знающим сюрреализм, самые известные работы Мессаже могут показаться угадайкой на знакомые темы. Само желание сыграть множество ролей перекликается с практикой Марселя Дюшана, придумавшего себе женский образ и псевдоним Рроз Селяви. Громадные крылья "Химер" (1982) напоминают очертания жуткого монстра под названием "Ангел домашнего очага" кисти Макса Эрнста (1937). Глаза у одной из "Химер" сделаны из фотографии женской груди, что отсылает к знаменитой картине Рене Магритта "Изнасилование" (1934), на которой вместо женского лица красуется обнаженный торс. Любовью к использованию черно-белой фотографии, кстати, Мессаже тоже заразилась у сюрреалистов вроде Ман Рея, экспериментировавших в этой области. Инсталляции Мессаже перекликаются с сюрреалистами и в смысле отношения к религии. Если большинство классиков движения придерживались левых взглядов и к католичеству относились со скептицизмом, то Мессаже делает работу "Мои обеты (вотивные изображения)", опираясь на традицию оставлять в храмах картинки или скульптуры: на них она изображает части тела, пораженные какой-либо болезнью.
В 2005 году Аннетт Мессаже стала первой женщиной, которой предложили представлять Францию на Венецианской биеннале. Во французском арт-мире эту новость приняли как свидетельство победы феминизма. Инсталляция Мессаже "Casino" ("домик" по-итальянски, а не то, что можно было предположить) получила высшую награду биеннале — "Золотого льва". Головы Буратин из черной кожи, блестящей, как костюмы для садомазо, терялись в мешанине из подушек, нитей и тканей. Ничего специфически женского в "Casino" не было, речь скорее шла об играх с детской сексуальностью и жестокостью, которые неизменно интересовали читавших Фрейда взахлеб сюрреалистов. Но самые выдающиеся из них понимали, что в искусстве лучше ничего не говорить прямо. И Мессаже хорошо выучила их урок.
Вас выгнали из художественной школы за то, что вы слишком много времени проводили в музеях?
Я была очень любопытна в молодости и предпочитала больше времени посвящать путешествиям, выставкам в музеях и галереях. Обожала кино. Преподаватели у нас были очень консервативные, а я любила все современное и хотела увидеть жизнь в ее развитии.
Студенческие беспорядки 1968 года тоже называют одним из главных событий, повлиявших на ваше творчество. Вы участвовали в самом бунте?
Да, я была там, ходила на демонстрации. Но в то время женщинам не позволяли слишком активно проявлять себя в обществе. Помню атмосферу 1968-го: все были настроены очень оптимистично, быть молодыми было очень весело. Мы думали, что мы сделаем революцию, но не получилось.
Вы недовольны результатами? Думаете, что дух 1968 года сошел на нет?
В 1970-х годах я думала, что искусство способно изменить мир. Теперь я так не считаю, хотя верю в то, что искусство может сильно повлиять на жизнь отдельного человека. Что касается политики в целом, то сейчас мы живем в мире открытых границ и сама Франция уже не Франция, а часть Европы. Конечно, хорошо, что мы все вместе, но это таит в себе определенные опасности.
Вы говорили, что в конце 1960-х женщин не воспринимали серьезно. Сейчас ситуация изменилась? Или вы до сих пор чувствуете себя во втором ряду?
Сейчас все иначе. Женщины-художницы, вышедшие на международную арт-сцену, пользуются всеобщим уважением. Им легко попасть на выставки, в том числе и музейные. Правда, продавать работы хоть в те же музейные коллекции все еще труднее, чем мужчинам. И так везде в мире, Франция не отличается каким-то особым шовинизмом в этой области.
Одна из работ, принесших вам известность, "Жильцы на отдыхе", представляет собой чучела воробьев, одетых в связанные вами свитера. В сентиментальной французской живописи XVII века, например Жан-Батиста Греза, мертвая птичка — символ потерянной невинности. В "Жильцах на отдыхе" речь идет о том же?
Я об этом не думала, но, наверное, связь есть. Птица — это хрупкое существо. И одну из птиц из этой инсталляции я нашла на улице, мне стало очень жалко ее, идея связать ей одежду возникла сама собой. Так что сентиментальность в этой работе точно есть.
Вам приходилось как-то бороться с влиянием американских художников, поп-арта, когда вы начинали?
Когда я начинала, главной модой был концептуализм, искусство очень строгое, формализованное. А я всегда любила плыть против течения и занималась ручным трудом, рисовала, шила, делала коллажи и декупажи. Воспринимали это плохо. От концептуального искусства я скорее отталкивалась, хотя художников этого направления, например немку Ханне Дарбовен, я очень люблю.
В серии "Мои обеты" вы показываете современную версию католической традиции приносить в храмы вотивные предметы. Какую роль в вашей жизни сыграла религия?
Мои родители не воспитывали меня в католическом духе, но из чувства противоречия я приняла католичество. Не сказать чтобы я очень религиозна, мне просто нравятся детали католических храмов, витражи, особенности ритуала. То же самое с астрологией, например: я не следую предсказаниям, но рисунки и стилистика астрологов меня очень привлекают.
Сейчас в мире искусства чувствуется огромный интерес к религии и вере. Два года назад в парижском Центре Помпиду прошла выставка "Следы сакрального", поиск чего-то потустороннего в современности. Вы думаете, это перспективное направление?
Дело не в религии и мистике, дело в человеческой душе. В ней, собственно, все есть: и воля к совершению ужасных поступков, и стремление делать добро. Этим мы отличаемся от животных, которые просто существуют. Искусство должно иметь отношение к душе, а насчет ритуалов я сомневаюсь.
Вы большинство своих работ делаете вручную и сказали как-то, что ассистенты убивают искусство. Это принципиальная позиция или тоже стремление плыть против течения?
Нет, я действительно верю в то, что искусство не должно напоминать фабрику. Один американский художник важно сказал мне: "У меня 20 ассистентов, я серьезный автор". Но художнику нельзя быть бизнесменом и все время производить все новые и новые работы. Дэмиен Херст, например, создал такую систему отношений с собственным искусством и перестал быть интересным. Должно быть время для безделья, размышлений, и только тогда приходит вдохновение. В этом смысле для меня идеальными художниками всегда были Альберто Джакометти и Брюс Науман: они все делают сами.
Ваша серия "Химеры" напоминает живопись Макса Эрнста 1930-х годов. Для вас важно наследие сюрреализма?
Меня больше интересует фотография, чем живопись. Была такая художница в лагере сюрреалистов по имени Клод Каон. Она снимала автопортреты, которые выглядят очень современно, играла с андрогинностью. Вот ее работы мне нравятся больше, чем произведения ее коллег.
Ваша инсталляция "Проникновение", состоящая из мягких игрушек в виде внутренних органов человека, напоминает анатомический театр.
Тут скорее меня вдохновил легендарный театр ужасов "Гран-Гиньоль", а еще я очень люблю "Балладу о повешенных" Артюра Рембо.
В ваших работах очень часто используются тексты и надписи. Вы занимаетесь литературным трудом?
О, я с удовольствием стала бы писательницей, только я не знаю, как это делается.
Литератор — более уважаемая фигура во Франции, чем художник?
О да. К сожалению, во Франции намного больше любят писателей. Визуальные вещи понимают с большим трудом.
У вас было несколько больших выставок в Америке, в том числе и в нью-йоркском МоМА. Вам нравится тамошняя аудитория?
Они любят французскую культуру. И поскольку я не копирую американских художников, они относятся ко мне очень уважительно.
Как вы видите положение художника в обществе победившей массовой культуры? Он должен бороться с ней, вливаться в нее? Или просто не замечать?
Мне нравится современность потому, что сейчас много самых разных художников. И художники-предприниматели, и лирики, кто угодно. Когда-то главными направлениями были концептуализм и минимализм. Все вокруг говорили о философии, обсуждали труды Людвига Витгенштейна. Времена изменились, конечно.
Это хорошо или плохо?
Я не знаю!
http://www.kommersant.ru/doc-y.aspx?DocsID=1385947